Сахарный Л.В. Введение в психолингвистику. Л., 1989 г.

Из истории психолингвистики

Сторонники трансформационистского направления, оценивая психолингвистику Ч. Осгуда, считают, что ассоциации между соседними словами не могут объяснить ни понимание речи, ни ее порождение. Лидер этого направления Дж. Миллер - пси-холог, активно работающий в области речевой деятельности, автор очень многих оригинальных исследований.

Знакомить лингвиста с трансформационистским направлением в психолингвистике в чем-то проще, чем с ассоцианистским, потому что оно базируется на хорошо известной трансформационной грамматике Н. Хомского.

Первая работа Н. Хомского <Синтаксические структуры> появляется в 1957 году, почти одновременно с Психолингвистикой-54. Н. Хомский утверждает, что знание всех предложений языка невозможно, что в основе языка должна лежать некоторая ограниченная система правил. Эта система правил и есть грамматика языка. Она задает бесконечное число <правильных> предложений. Носитель языка, как говорящий, так и слушающий, каждый раз пускает в ход эту порождающую грамматику, чтобы с ее помощью либо построить <правильное> высказывание, либо понять <правильно> построенные высказывания.

Н. Хомский выделяет два понятия: языковая способность (competence) и языковая активность (pеrfоrmanсе). Языковая спо-собность - это нечто вроде потенциального знания языка. Языковая активность - процессы, которые происходят при реализации этой способности в речевой деятельности. Показательно, что, по Н. Хомскому, языковая способность первична, она определяет языковую активность, а не наоборот.

Анализируя теорию Н. Хомского, следует иметь в виду, что порождающая грамматика сегодня - это не одно направление: наряду с многочисленными модификациями модели самого Н. Хомского (в которых учитываются и замечания критиков), есть еще направление порождающей семантики, созданное его учениками. Нужно также очень четко различать Н. Хомского как философа-идеалиста, концепция которого подвергается справедливой критике, и Н. Хомского как собственно лингвиста, создателя ряда моделей порождающей грамматики, в которых содержится определенное рациональное зерно.

Не вдаваясь в подробности полемики вокруг идей Н. Хомского, рассмотрим те основания его первых моделей, на базе которых выросла психолингвистика миллеровского направления.

Остановимся на первом варианте модели Н. Хомского. Из чего конкретно появилась трансформационная грамматика? При-ведем несколько совершенно хрестоматийных фраз, например: Пение птиц, Изучение языка, Приглашение писателя. С по-мощью анализа по непосредственно составляющим (НС) здесь одинаково выделяется структура <существительное в имени-тельном падеже + существительное в родительном падеже>, которая может быть преобразована (свернута) в структуру <су-ществительное в именительном падеже>:

Пение птиц ==> Пение

Изучение языка ==> Изучение

Приглашение писателя ==> Приглашение

В то же время во всех трех фразах, по существу, разные синтаксические структуры, потому что во фразе Пение птиц <птица> - это субъект; во фразе Изучение языка <язык> - это объект, а во фразе Приглашение писателя <писатель>-вообще непонятно - то ли субъект, то ли объект. Несмотря на одинаковую форму все три структуры являются различными, а последняя оказывается к тому же омонимичной. Однако все это невозможно выявить с помощью анализа по НС. Ничего не даст этот метод и тогда, когда исследователь сталкивается с сочинительными конструкциями. Например: Петя и Маша делают уроки. Говорящий производит здесь ту же операцию, которую делают в математике, вынося за скобки скобки общий член: Петя делает уроки + Маша делает ypoки = (Петя и Маша) делают уроки. Во внешней структуре текста это преобразование никак не отражено. Подобные факты показали, что на основе чисто формального анализа текста по НС многие существенные особенности структуры фразы выявить невозможно. В поисках выхода Н. Хомский и разрабатывает трансформационную грамматику. Н. Хомский говорит, что предложение может быть либо ядерным, либо преобразованным из такого ядерного, eго трансформой. Так, предложение Рабочие строят дом - пример типичного ядерного предложения со структурой: N1им. Vnepex. N2иm., где N - существительное в соответствующем падеже, а Vnepex. - переходный глагол. А предложение Дом строится рабочими представляет собой пассивную конструкцию. И структура предложения иная: N2им. Vвозвр. N1твор., где Vвозвр. - возвратный глагол. Такое предложение - уже не ядерное. Оно получено путем одной из операций трансформации, а именно операции пассивизации из ядерного (активной структуры):

 

Рабочие строят дом ==>Дом стройся рабочими

Трансформами являются и приведенное ранее примеры:

Птицы поют==>Пение птиц

(Кто-то) изучает язык==>Изучение языка

Писатель приглашает (кого-то)==>Приглашение писателя

(Кто-то) приглашает писателя==>Приглашение писателя

Во всех этих трансформациях глагол преобразуется в отглагольное существительное, т. е. происходит операция номинализация.

Итак, все предложения делятся на ядерные предложения и на трансформы. С помощью анализа по НС можно адекватно про-анализировать только ядерные предложения. Таким образом, получается очень простая грамматика: небольшой список рас-пространенных ядерных конструкций типа N1им. Vnepex. N2вин. (Рабочие строят дом) или Nим. Vнеперех. (Человек идет) (обычно таких конструкций около десяти), несколько правил-блоков преобразований по НС (типа существительное в данном падеже -- прилагательное в том же падеже + существительное в том же падеже: N -- AN) и несколько правил трансформаций (пассивизация, номинализация, отрицание и т.п.). Например, фраза Молодые рабочие очень быстро строят многоэтажный дом- это результат развертывания по НС ядерной структуры все той же фразы Рабочие строят дом:

После операции пассивизации получается новая фраза: Многоэтажный дом очень быстро строится молодыми рабочими.

Такова в общих чертах первая попытка описать синтаксические структуры с помощью трансформационной грамматики. При этом было введено понятие <грамматической правильности>. Отсюда классические примеры бессмыслиц, вроде фразы Зе-леные идеи яростно спят, в которой, однако, с точки зрения синтаксической структуры, все правильно.

В первом варианте в модель еще не были включены ни лексика (это хорошо видно из последнего примера), ни фонетика. Все это появляется во второй модели, опубликованной несколько лет спустя. В этой модели выдвигается принципиально важ- ная идея глубинной структуры, скрытой от непосредственного наблюдения. Эти глубинные структуры на поверхностном уровне могут быть либо просто воспроизведены, либо воспроизведены в виде трансформ, т.е. появляется четкое разграничение чего-то поверхностного, реализованного в тексте, привычного для анализа в дескриптивной лингвистике, и чего-то глубинного, что в тексте не отражено, но каким-то образом там все же присутствует.

Процедура анализа с использованием преобразований при переходе от глубинных структур к поверхностным для европейской лингвистики не нова. Хорошо знакома с ней и русская логическая традиция. Изучая в школе преобразование придаточного определительного предложения в причастный оборот: Мальчик, который пишет на доске, мне незнаком в Мальчик, пишущий на доске, мне незнаком, - ученики делают, по существу, то же трансформационное преобразование. Но для американских исследователей, которые привыкли к формальным процедурам дескриптивной лингвистики, подобный подход оказался действительно новым.

В первых работах Н. Хомского еще нет никаких психологических проблем. Он строил свою модель с расчетом на автомат, на жесткую логико-формализованную систему. Еще в 1961 году Н. Хомский считал ошибочным утверждение о том, что по-рождающая грамматика как таковая есть модель для говорящего или соотнесена с ней каким-то строго определенным образом. Однако примерно в это же время Дж. Миллер и его сторонники подхватили идеи трансформационной модели, и постепенно сам Н. Хомский заинтересовался проблемами речевого поведения людей.

Как только появляется идея глубинней структуры, появляется разграничение, с одной стороны, чего-то лежавшего на по-верхности и принципиально наблюдаемого и, с другой стороны, чего-то лежащего на глубине и принципиально ненаблю-даемого, не выраженного во внешней речи. Должны быть какие-то механизмы перехода от глубинного к поверхностному и наоборот. Очень заманчиво принять все это за <мышление>. Но, поскольку все трансформационные преобразования алго-ритмичны, подчинены жесткой логике, все мышление предстает таким же алгоритмичным. Глубинные структуры действи-тельно имеют место в речемыслительных процессах, но <глубинное> в моделях порождающей грамматики все же еще очень близко к <поверхностному>. А вот откуда и как возникает само это <глубинное>, не рассматривается. Поэтому собственно <мышления> в модели Н. Хомского еще нет. По сути, берется уже готовая, хотя и <глубинная>, структура и на каком-то этапе включаются соответствующие правила, преобразующие ее в поверхностную структуру. Порождающая семантика делает еще один шаг в глубину мыслительных процессов, поскольку она уже берет в качестве исходной не ядерную конструкцию в целом, а отдельные семантические параметры. Эти параметры комбинируются в те или иные узлы, к которым подбираются отдельные слова. Но и сами семантические параметры все же не являются элементами настоящего мышления с его сложным и тонким взаимодействием сознательного и бессознательного, логического и эмоционального, с его ассоциативными структурами и т. п..

Объясняя популярность среди лингвистов трансформационистского направления в психолингвистике, я хочу обратить вни-мание на следующее. Ч. Осгуд, как психолог, шел от сложного комплекса психолингвистических проблем, от ассоцианизма, от психического механизма и пытался включить в единую концепцию элементы из весьма разнородных подходов. Поэтому освоение концепции Ч. Осгуда лингвистами оказалось делом достаточно сложным. Что же касается концепции Миллера - Хомского, то эта концепция, по существу, - проекция лингвистической модели в психику. Здесь найден новый подход к уже известной проблеме, весьма близкой и понятной лингвистам. Не случайно именно в миллеровском направлении появляется понятие <проверка психологической реальности лингвистической модели>. Отсюда разработка разнообразных и тонких экспериментальных методик (см. лекцию XIII). Отсюда лингвистичность этой психолингвистической концепции, большая ее <гомогенность>, простота и понятность для лингвистов, но одновременно и большая огрубленность.

Рассмотрим более детально различия между подходами к коммуникации Ч. Осгуда и Дж. Миллера.

По Миллеру, порождение речи определяется характером планируемого поведения, а не системой ассоциативных связей, ха-рактерной для пассивной реактивности в понимании бихевиоризма. Идея реактивности в какой-то мере уже преодолена. С точки зрения общей психологической базы в миллеровской психолингвистике просматривается более прогрессивный, хотя еще и не вполне последовательный, деятельностный подход к речевому поведению.

В целом, в связи с анализом трансформационных преобразований, Дж. Миллер подчеркивает момент планирования поведения, большую активность человека, а не просто реактивность.

Вероятностно-статистические критерии развертывания сообщения для Ч. Осгуда были основными, а для Дж. Миллера пере-стают быть ведущими. Главное здесь - жесткие алгоритмические правила трансформационного преобразования высказывания. В результате точного выполнения этих правил автоматически получается грамматически правильная трансформа.

В психолингвистике Дж. Миллера делается шаг к представлению о единстве процессов восприятия речи и процессов произ-водства речи, т.е. к тому, что еще не было по-настоящему реализовано у Ч. Осгуда.

Преодолен атомизм концепции Ч. Осгуда. <Центральная проблема современной лингвистики, -- пишет Д. Слобин, - состоит в следующем: каким образом мы можем понимать (или создавать) новое для нас предложение?> И здесь-то идет основная полемика с Ч. Осгудом. Человек овладевает запасом слов при помощи запоминания, но он не может таким же образом овла-деть запасом предложений. Следует предположить, что человек овладевает чем-то психологически эквивалентным системе правил, благодаря которым он может понимать и порождать бесконечное число предложений. Это не значит, что люди всегда могут эти правила сформулировать. Как верно подметила С. Эрвин-Трипп, <чтобы стать носителем языка... нужно выучить... правила... То есть нужно научиться вести себя так, как будто ты знаешь эти правила>.

Итак, если ассоцианистская психолингвистика занималась прежде всего структурой отдельного слова, которое составляет элемент цепочек слова, трансформационистская психолингвистика от слов поднимается уже к целым высказываниям, пред-ложениям, ибо трансформационное преобразование - это преобразование сразу всего предложения целиком. И это серьезный шаг вперед. Правда, речь обычно не представляет собой просто цепочки отдельных слов, но она не представляет собой и просто цепочки отдельных предложений. Поэтому позднее наблюдается поворот психолингвистики к проблемам развернутого текста.

Для трансформационистской психолингвистики, так же как и для ассоцианистской характерен индивидуализм в трактовке речевых механизмов. Говорящий человек остается у Дж. Миллера Робинзоном. Более того, индивидуализм в трактовке трансформационистами речевых механизмов оказывается даже глубже, чем у Ч. Осгуда, потому что важное место здесь за-нимает идея врожденных правил оперирования языком. Поскольку в трансформационнстской грамматике проявляются не-которые универсальные правила порождения предложения, причем довольно простые, возникает вопрос, откуда берутся эти правила. (Поэтому исследователи трансформационистского направления очень много внимания уделяют детской речи.) У Ч. Осгуда все строится на идее научения, у Дж. Миллера появляется идея врожденных механизмов, поскольку правила, которыми успешно овладевает ребенок, не содержатся в явной форме в усваиваемом материале и поскольку любой ребенок одинаково свободно может овладеть языком любой структуры. Это можно объяснить, если предположить, что процесс овладения языком сводите к взаимодействию каких-то универсальных врожденных умений и усваиваемого конкретного языкового материала.

Откуда же берется языковая способность - то ли она генетически заложена в человеке, то ли приобретается в результате со-циализированной деятельности ребенка, в его контакте с окружающими? Эти вопросы активно дискутируются в психолин-гвистике. Думается, что в такой альтернативной постановке вопроса смешиваются разные вещи. С одной стороны, ребенок, конечно же, не рождается с готовыми знаниями правил языка и с навыками и умениями его использования. Все это приобре-тается позднее, в ходе воздействия на развитие ребенка именно социальных факторов (общение со взрослыми, учет оценок собственного речевого поведения со стороны взрослых, а позднее - и сверстников, овладение социально закрепленными нормами языка и т. д.). С другой стороны, у ребенка должна быть какая-то генетическая предрасположенность к языку. И считать, что мозг новорожденного - действительно tabula rasa (<чистая доска>), а формирование всего комплекса языковых механизмов -результат воздействия исключительно социальных факторов, было бы сильным упрощением реального поло- жения дел. У нормального ребенка должны быть врожденные предпосылки к формированию умений, как база, на которой потом могли бы развиться собственно умения (в том числе и языковые). Отсутствие такой базы или ее нарушения - одна из главных причин детской патологии речи. Известно, что маленькие дети, оказавшись у обезьян или других животных, не могут овладеть человеческой речью. Отсюда делается совершенно справедливый вывод о том, что язык есть общественное явление. Однако даже и попав обратно к людям, эти дети потом за много лет так и не научаются говорить. (Так что легенда о Маугли - это не больше, чем красивая легенда!) Значит, дело не только в том, что язык - общественное явление, но и в том, что если в определенном возрасте (приблизительно до 3-4 лет) ребенок не овладеет основами языка, то он биологически теряет эту возможность. Следовательно, есть какие-то биологические механизмы, которые <запускаются> только в определенный период. Таким образом, проблема овладения языком многоаспектна, и ее нужно решать обязательно с учетом сложного комплекса взаимодействия и социальных, и биологических факторов.

* * *

В целом американская психолингвистика 50-60-х годов в обоих ее вариантах - весьма заметное явление в мировой науке, новый поворот в исследовании речевой деятельности. Не случайно оба эти направления приобрели такую широкую известность и популярность.

Отдельные психолингвистические исследования, которые велись в 50 - 60-х годах и в Европе (ФРГ, Англия, Италия, Норвегия, Румыния и другие страны), как правило, представляют собой варианты этих же направлений (прежде всего трансформа-ционистского). Исключение составляют, пожалуй, работы французских ученых. Но это, скорее, психологические исследования речи (работы Ж. Пиаже и его последователей), чем собственно психолингвистические.

Ассоцианистское направление в психолингвистике 50-х годов

Психологический подход к языку очень четко обрисовался уже в исследованиях лингвистов второй половины XIX века, в так называемом психологическом языкознании (Г. Штейнталь, младограмматики во главе с Г. Паулем и др.)1, как мы бы сейчас сказали-в индивидуально-психогическом языкознании. Кризис младограмматического направления привел уже в начале XX в. к формированию негативного отношения к психологизму в языкознании вообще. Но традиции в ориентации на <фактор говорящего человека> в отечественной науке о языке, восходящие к И.А. Бодуэну де Куртенэ и Л.В. Щербе, по существу, никогда не прерывались, хотя их популярность вплоть до последних десятилетий была ограничена прежде всего рамками ленинградской фонологической школы. Таким образом, мы можем говорить, что в известном смысле психолингвистические основы в отечественном языкознании были заложены еще И. А. Бодуэном де Куртенэ и Л. В. Щербой. Однако официальное рождение психолингвистики как науки относится к гораздо более позднему периоду. После второй мировой войны в 1953 году, удалось собрать семинар по психолингвистике в Блумингтоне (США). Результаты этого семинара, опубликованные в книге под редакцией Ч. Осгуда и Т. Сибеока2 (далее - Психолингвистика-54), дали мощный, импульс к активизации психолингвистических исследований во всем мире. Поэтому рассмотрение истории психолингвистики <нового времени> целесообразно начать именно с американской психолингвистики 50-х годов.

Один из первых разделов Психолингвистики-54 называется <Три подхода к языковому поведению>. Раздел предваряется общими рассуждениями о человеческой коммуникации как таковой, опирающимися на модели, взятые из техники, точнее - из общей теории связи, и рядом схем, иллюстрирующих эти рассуждения (Психолингвистика-54, С. 1-7). В обобщенном виде это может быть представлено так (рис.1):

 

Рис.1. Схема коммуникации

Имеется некий отправитель. У отправителя есть некоторое сообщение-1. Отправитель, чтобы передать это сообщение, ис-пользует передатчик, который преобразует (кодирует) сообщение в сигнал и передает его по каналу связи. Причем это пре-образование в сигнал происходит с использованием определенного кода. В качестве примера можно привести работу радио-телеграфиста, который отстукивает точки-тире азбуки Морзе телеграфным ключом. Пройдя по каналу связи, сигнал поступает в приемник, около которого находится получатель. Получатель с помощью того же самого кода преобразует (декодирует) сигнал в сообщение-2. Наконец, в канале связи могут возникнуть помехи (шум), искажающие сообщение. Это значит, что сообщение-1 и сообщение-2 могут отличаться друг от друга иногда настолько, что становится непонятно, о чем идет речь.

Откуда взялся такой, чисто технический подход? Я хочу обратить внимание на то, что начало 50-х годов - время, когда соз-давалась Психолингвистика-54, -- это весьма знаменательный этап в истории научно-технического прогресса. После второй мировой войны начинает активно развиваться вычеслительная техника, публикуются работы Н. Винера, У. Эшби и других столпов кибернетики, появляются первые счетновычислительные машины, обсуждаются проблемы мыслящих роботов, ма-шинного перевода. Именно в эти годы возникает своеобразная "кибернетическая эйфория", когда кажется, что до решения всех этих проблем - рукой подать. Влияние кибернетики чувствуется и в Психолингвистике-54. Показателен уже сам перечень трех подходов к языковому поведению: с точки зрения лингвистики, психологии и теории информатики.

1.Подход к человеческой коммуникации от лингвистики.

В Психолингвистике-54 под лингвистикой понимается прежде всего дескриптивная лингвистика. По- видимому, американская психолингвистика Ч. Осгуда нашла отклик у лингвистов именно потому, что к 50-м годам в классической дескриптивной лингвистике сложилась явно кризисная ситуация. С одной стороны - виртуозность методики дистрибутивного анализа в изучении фонемного и морфемного уровней, с другой - из поля зрения дескриптивной лингвистике выпали огромные области исследования. Так, хорошо известен знаменитый тезис Л. Блумфилда о том, что лингвистика не должна заниматься значением. Расцвет дескриптивной лингвистики, который пришелся на предвоенные годы, сменился исчерпанностью возможностей собственно дескриптивистских методов. В этом контексте целесообразно оценивать и появление теории Н. Хомского (см. лекцию 3), и ту огромную популярность, которую она приобрела, в частности, в американской лингвистике. Эта теория, так же как и психолингвистика Ч. Осгуда, -- попытка выйти за пределы формальной процедуры анализа текста, т. е. Попытка вырваться за рамки канонических принципов дескриптивной лингвистики. Показательно, что первый вариант трансформационной грамматики Н. Хомского появляется примерно в то же время, что и Психолингвистика-54.

Итак, с одной стороны - явное стремление оттолкнуться от дескриптивной лингвистики, а с другой - мы видим, как "давят" дескриптивистские традиции. Например, встает вопрос о двух рядах единиц. Что эта за два ряда единиц и откуда эта проблема взялась? Одна из самых острых дискуссий между дескриптивистами и недискриптивистами развернулась по поводу "слова": что такое слово и существует ли слово как единица языка? Процедуры анализа, разработанные в дескриптивистике, привели к тому, что дескриптивисты отказались от понятия "слово" и говорили о достаточности понятия "морфема". Между тем носители языка чувствуют, что слово есть объективная реальность. В итоге психология предпочитала обходиться понятием "слово", дескриптивная же лингвистика - понятием "морфема". Единицей более низкого уровня в дескриптивной лингвистике считается фонема. Между тем в реальной ситуации "естественной" единицей сегментированного потока речи выступает слог. Так, слово мама "наивный носитель языка" будет членить на слоги (ма-ма), а не фонемы (м-а-м-а). Выйдя на синтаксический уровень, дескриптивная лингвистика ввела понятие конструкции. Психологи работают с более <осязаемой> единицей-предложением. Итак, получается два ряда единиц- лингвистические (фонема, морфема, конструкция) и психологические (слог, слово, предложение). И Психолингвистике -54 неизбежным оказалось столкновение этих, двух рядов понятий.

Сегодня вряд ли целесообразно так жестко распределять по уровням - где, в каком механизме <работает> морфема, а где - слово, как это делалось в работах Ч. Остуда. Но уже сама постановка этой проблемы интересна тем, что постулирует реальность обоих рядов единиц (и лингвистических, и психологических). Это новая ситуация для науки.

2. Подход к человеческой коммуникации от психологии.

Американская осгудовская традиция-это традиция психологии бихевиоризма (от behavior - 'поведение')4. Бихевиоризм возник как своеобразная реакция на классическую европейскую психологию. Поэтому на самом деле оценка бихевиоризма ока-зывается неоднозначной. При безусловно негативном отношении к философским, теоретическим и прагматическим основа-ниям бихевиоризма мы должны в то же время отметить, что при всей своей механистичности бихевиоризм все-таки базируется на материалистическом подходе к изучению процессов поведения высших существ. Дело в том, что в европейской пси-хологической традиции на рубеже XIX-XX вв. создалась кризисная ситуация. Бурное развитие естественных наук, в частности физики, физиологии, в изучении структуры мозга привело к тому, что нейрофизиологические представления о структуре мозга, о механизмах его работы были уже достаточно серьезно разработаны. Проводились экспериментальные исследования, и многие принципиальные, фундаментальные материалистические положения о работе мозга были сформулированы уже в конце XIX в. И рядом с этим-совершенно непонятная по своей природе область психической деятельности. Что такое психика? Как мы думаем? Какова основа нашего мышления, наших представлений, наших эмоций? Что это-чистая физиология? Как будто не совсем... Так что же? В науке появилась новая трактовка <психофизической проблемы>5, суть которой в следующем. Имеются физиологические и психические явления, физиологию можно изучать с помощью довольно тонких и точных экспериментальных методов. Это - <природа>, <материя>. А рядом - какие-то неуловимые психические процессы. У людей одинаковый мозг и биохимические процессы, казалось бы, одинаковые. А сами люди по своим психическим характеристи- кам-разные. То, что мозг-субстрат нашей психической деятельности, это более или менее ясно. Но каков механизм переxoдa этого физиологического субстрата в нечто психическое- непонятно. И тогда исследователь должен либо свести все к физиологии (что, кстати сказать, иногда и делается) и, объявив психологию несуществующей наукой, все психические явления объяснять только на базе физиологических механизмов, либо признать, что есть физиологические процессы, которые понятны, и психические процессы, которые непонятны. Иными словами, непонятно, где и как материальное переходит в идеальное. Вот где заложена возможность для появления если не идеализма, то, во всяком случае, дуализма. Для объяснения работы мозга остается верной материалистическая теория, для психики-свои особые законы духа, не вытекающие из принципа материальности мира. Но из этого следует, что психика живет и развивается по своим собственным законам. Это и есть дуализм. Для материи-одно, для сознания- другое. Вот где заложены предпосылки того, что западноевропейская психология на рубеже XIX-XX в. становится, в основных своих направлениях, школах, психологией идеалистической.

В отличие от европейской психологии, американская психология (бихевиоризм), поставленная на службу нарождающимся монополиям, имела четкую, прагматическую направленность на то, чтобы, изучив человека, максимально использовать его психофизиологические возможности. Родившись как реакция на идеалистические или дуалистические направления в евро-пейской психологической традиции, бихевиоризм, на рубеже XIX- XX вв. вышел на вполне жесткий, операциональный прагматический уровень исследования. Имеется. Некоторый стимул (S), который воздействует на данное существо (это может быть человек, а может быть крыса - бихевиористам это все равно) и некоторая реакция (R) на этот стимул. В самом простом, классическом случае можно вообще не интересоваться, что происходит внутри этого существа, так сказать, <черного ящика>. Но можно замерять характер стимулов, их длительность, частоту и т. д. и смотреть, насколько стандартны, предсказуемые реакции на эти стимулы. Именно так и строились самые ранние бихевиористские работы.

Перед второй мировой войной в бихевиоризме наблюдаются новые веяния. Возникает необходимость все-таки проникнуть в <черный ящик>. При общем сохранении принципиальной схемы бихевиоризма (S-R) в необихевиористских работах эта схема существенно усложняется. Появляется понятие <промежуточная переменная>, т. е. речь идет уже не просто о внешних стимуле и реакции, а, скажем, о стимуле, который вызовет внутри организма какую-то промежуточную реакцию, причем возможна целая цепочка таких промежуточных стимулов и реакций. И, наконец, на выходе возникает внешняя реакция, опосредованная воздействием промежуточных переменных: S1-r1 ...sn-Rn. Итак, психологической основой Психолингвистики-54 является бихевиоризм, точнее, необихевиопизм. А отсюда прямой выход на ассоциативные структуры (которые и реализуются в дарах стимул-реакция). Приведу пример самой простой ассоциативной структуры (подробнее см. лекцию XI): если попросить русского человека быстро назвать в ответ на слово поэт любое слово, он почти наверняка скажет Пушкин. По существу, дан стимул, а в ответ получена реакция на этот стимул (известно, что на стимул поэт реакцию Пушкин в русской аудитории дают примерно 90 человек из 100). У Ч. Осгуда рассматриваются и более сложные ассоциативные структуры - с выходами в проблемы значения, в проблемы организации высказываний и т. д. Экспериментальное исследование ведется с помощью методики семантического дифференциала (см. лекцию XII). Разумеется, изучение ассоциаций началось задолго до возникновения бихевиоризма и может проводиться на базе иных психологических концепций. Я хотел здесь лишь показать, насколько органично концепция бихевиоризма может опираться на механизм ассоциаций.

3. Подход к человеческой коммуникации от теории информации.

Этот подход связан с попытками перенести технические закономерности на человеческие коммуникации. Мы уже рассмат-ривали схему коммуникации, взятую из общей теории связи (см. рис. 1). Общая схема человеческой коммуникации (рис. 2) хорошо соотносится с этой технической схемой.

 

Рис.2 Cхема человеческой коммуникации

У говорящего (кодирующего) появляется некоторое сообщение-1. С помощью органов речи (передатчика) говорящий кодирует это сообщение, преобразует его в сигнал. Сигнал (колебания воздуха) передается по каналу связи. Он достигает органов слуха (приемника) слушающего (декодирующего). Проис- ходит декодирование, т. е. преобразование сигнала в сообщение-2. Чтобы коммуникация состоялась, и кодирование, и декодирование должны проводиться на основе единого кода (языка). И <шум> тоже возникает при коммуникации, поэтому люди часто друг друга недопонимают или даже вообще не понимают. Так или иначе, все основные моменты, <узлы>, в технической и человеческой коммуникации хорошо коррелируют.

Для исследования закономерностей построения цепи сигналов в Психолингвистике-54 был использован математический аппарат - вероятностные цепи нашего известного математика, академика А.А. Маркова. Были выявлены некоторые обстоя-тельства, до этого мало интересовавшие лингвистов. Например, при таком подходе оказывается, что появление того или иного элемента в цепочке так или иначе обусловлено предшествующими элементами. В простейшем случае - последним из предшествующих элементов, в более сложим случае - эти вероятности накапливаются и получается достаточно сложная структура условных вероятностей. Каждая последующая единица, каждый последуюший элемент как бы предсказывается предыдущим (точнее - предыдущими). И чем элемент дальше от начала, тем он в большей степени предсказуем. Так, вероят-ность появления той или иной буквы в конце изолированного слова, как правило, значительно выше, чем в начале, поскольку почти все буквы русского алфавита могут встретиться в начале слова. А раз вероятность появления последних букв уве-личивается, значит, информативность этой буквы и, следовательно, ценность ее для процесса коммуникации уменьшается по сравнению с начальными буквами. Не случайно, в конспектах при сокращениях обычно оставляют начальные сочетания букв, а не наоборот. Эта закономерность проявляется не только на буквах, но и на словах, и на сочетаниях слов. И часто начало фразы (Мой дядя...) подсказывает ее продолжение (...самых честных правил).

Подход к коммуникации от теорий информации приводит к интересному и важному выводу: когда стали всерьез исследовать тракты связи, то обнаружили закономерности, по-видимому, универсального характера. Любой, канал связи имеет оп-ределенную пропускную способность, и. пропускать больше, чем-то количество информации, на которое рассчитан, он не может. Поэтому очень важно повышать эффективность его использования. Эффективность - это количество информации, которое передается по каналу связи в единицу времени. Одно и то же сообщение можно передать по каналу связи, скажем,
Сделать бесплатный сайт с uCoz